Записки с кладбища

Прошла еще одна головокружительная ночь. Мартини, водка, виски, приятно глушащая музыка. Сладковатый дымок кальяна, мягко поднимающийся над головами. Тысячи огней, разноцветных как конфетти, пугливо разбегающихся в разные стороны. Звон бокалов, смех, восторженные крики, полуодетые тела. Разум, опьяненный дурманом виски, не успевал ловить движения - все смешалось, вертелось перед глазами, как на карусели. Когда я сошел с этой «карусели», меня, как полагается, затошнило. Все как-то резко стихло. Я оказался в звенящей тишине своей квартиры. На ощупь добрел до кровати и, не раздеваясь, уснул, закинув ноги на подушку.

Рано утром раздался разрывающий звон. Я потянулся за телефоном на тумбочке и хрипло подал голос.

— Ты еще спишь? – раздался вопрос с того конца провода. - Уже час дня, Мишутка.

Я медленно соображал. Голова раскалывалась на десять... нет, на миллион кусочков. Я произнес что-то невнятное.

— Ладно. Ты вообще в курсе, что тебя отчисляют?

Я не сразу понял, о чем речь:

— Что-о-о? — протянул я.

— Ректор уже подписал приказ.

Я был уверен, что это шутка. Меня не могли просто так отчислить с третьего курса. Даже учитывая то, что я не появлялся в институте уже три месяца, я же исправно платил за учебу за весь год сразу. Правда, накануне летней сессии у меня еще были задолженности с зимней. Но это ли повод отчислять?

Не сильно тревожась, я приехал в институт. Как царь и бог в одном лице прошествовал к парадному входу, в ожидании финала розыгрыша, как это бывает по телевизору: шары, транспаранты, цветы, девочки в купальниках. Но вместо девочек был ректор. Слава богу, не в купальнике. Его черные усы над хитрой улыбочкой так и подрагивали от удовольствия:

— Ну что, Ефимов, доигрались?

Его тон мне сразу не понравился. Припомнил все-таки ту жвачку в замочной скважине на втором курсе. Надо же быть таким злопамятным.

У меня забрали зачетку и студенческий билет. Хоть я ими и не часто пользовался, их потеря стала для меня почти трагедией. Но все оказалось, гораздо хуже, когда обо всем узнал папа. Настоящей трагедии предшествовал звонок.

Папа ругался в трубку телефона так, что мне казалось, до меня долетает слюна, которой он в тот момент брызжет. На заднем фоне я слышал голос мамы, жалостливой и любящей меня даже без студенческого, но ее заглушил папин бас:

— Ты больше не получишь от нас ни копейки, понял?

Слова прорезали по ушам, и мир рухнул. Рухнул в бездну отчаянья. Впервые в жизни я услышал звон разбитого стекла в своей душе. Я думаю, это было мое бедное сердце.

Зачем мне нужны были сочувствующие лица друзей? Что они мне скажут, чем помогут? Они ничего не понимают. Я все равно не отказался от своих привычек – вечеринки, выпивка, бильярд. И как следствие деньги кончились сразу.

Прошел буквально месяц, как карманы опустели. Остались одни только крошки да фантики от жвачки. Мне нечем было платить за съемную квартиру, я не мог позволить себе ни одного, даже самого дешевенького коктейля в клубе. Девушкам я вообще стал неинтересен, что сделало больно моему любимейшему чувству - самолюбию. Мне казалось, я потерял смысл жизни, потому что все шло к тому, что я должен был вернуться в Шахты.

А это значит не просто выпустить из рук красивую жизнь южной столицы, променять пеструю ростовскую тусовку на затухшую компанию в родном городе. Это значит разрушить мечту о собственном клубе, где мартини выдавалось бы парням бесплатно, чтобы каждый мог познакомиться с девочкой.

Тогда, во имя мечты, я решился сделать самый серьезный шаг в своей жизни. Начать жить самостоятельно, вкусив все прелести свободы: дешевое жилье, грубая туалетная бумага, анаком и сигареты за пятнадцать рублей. Переселился из центра на Северный и снял там комнату в домике у одной старушки. Деревянный пол, накрытый протертым паласом, кровать на пружинах, тумбочка с покосившейся дверью – я словно пришел в гости кому-то из общежития.

После первого шага мой путь в самостоятельную жизнь застопорился. Я не мог найти работу, подходящую мне. Естественно, поначалу хотелось работать в моей обители – ночном клубе – но для меня просто не нашли должности. Я ходит по офисам, но там меня, мягко говоря, подняли на смех. Оказалось, с моим образованием, или точнее сказать, с его отсутствием, мои запросы, видите ли, не реализуемы. Так я понял, что я в тону в болоте.

Как-то вечером моя старушка пригласила меня попить с ней вместе чай. Так как у меня не было денег даже на колбасу, я с восторгом принял ее приглашение. Знал бы я раньше, что меня будет угощать женщина, которой при этом далеко за пятьдесят...

Бабушка предложила мне бутерброды и шоколадные конфеты, от разноцветных оберток которых запестрило в глазах, словно в калейдоскопе.

— Ну что, чувачок, нашел работу? – деловито поинтересовалась бабушка, бережно разворачивая из платочка розовенькую челюсть.

Я уже привык к ее своеобразному диалекту. Дело в том, что она уже пять лет пускает к себе молодых постояльцев, так что хорошо выучила сленг.

— Да нет, - с набитым ртом разговаривать было чуть труднее, но я трудностей не боюсь. - Оказывается, иметь приятную наружность и подвешенный язык недостаточно, чтобы работать. Правильно говорила моя мама: «без бумажки ты...» ...эээ...

— Какашка, - уверено закончила бабулька за меня.

— Ну, да. Оно самое.

— Пора откинуть понты и поискать что-нибудь земное. Сгоняй на северное кладбище. У меня там племянник пашет, я попрошу – тебя сразу возьмут.

От таких слов у меня с бутерброда соскользнул и шмякнулся на стол кусок колбасы. Я поднял его, обдул со всех сторон и снисходительно посмотрел на старушку:

— Бабуль, я отвязный клабер. Ну, какое кладбище. Что я там, в рясе расхаживать буду и могилки освещать?

— Я все же звякну племяшке.

Когда я узнал, что на этом кладбище платят вполне неплохо, я все же решил наступить на горло своему чувству прекрасного. До северного кладбища можно было дойти пешком всего за полчаса. У огромных ворот, прямо вдоль высокой изгороди теснились палатки с цветами и венками. Всего двадцать минут ходьбы мимо этого цветочного царства и передо мной выросли другие ворота и небольшой кирпичный домик, выглядевший в точности, как мне его описала накануне бабуля. Изнутри он выглядел куда просторней, чем снаружи. У стены в ряд как солдаты выстроились гробы с невообразимыми ценниками. Дорогое это удовольствие – умирать.

Я прошел к длинной деревянной стойке. Готов поклясться, она была сделана из того же дерева, что и гробы. По стойке были раскиданы траурные ленты. По ним можно было изучать имена. Я устало облокотился на стойку, так что та звучно скрипнула под моим локтем. И вдруг из-под нее выскочила кудрявая голова. В тот миг я был уверен, что поседел.

— Здравствуйте, - произнес человек из-за стойки, - у вас кто-то умер?

— О, Боже, нет! – испуганно ответил я. – Я Миша. Вам Тамара Леонидовна должна была...

— А, да-да, - приятное выражение лица слетело с собеседника мгновенно. Оно стало смертельно уставшим. – Эта вредная старуха, с вставной челюстью. Я Кирилл, как ты уже, наверное, понял, ее племянник. Пойдем за мной.

Он обогнул стойку и направился к выходу. Я поспешил следом, неуверенно перебирая ногами пол.

— Что ты знаешь про северное кладбище? – спросил вдруг Кирилл.

Я замялся:

— Оу... ну... эээ... как бы...

- Понятно.

Мужчина откашлялся:

— Чтобы ты знал и не спрашивал, я тебе рассказываю. Северное кладбище? На сегодняшний день, самое большое кладбище в Европе. Считается вторым по размеру кладбищем в мире. Занимает территорию более 360 гектаров.

Кирилл взглянул на меня в ожидании восторженной реакции:

— Да? – я неуверенно ее симулировал.

— Дя, - передразнив мою интонацию, ответил мужчина и продолжил. - Оно было открыто в 1972 году. На кладбище функционирует крематорий, однако большинство родственников предпочитают хоронить своих покойничком традиционно. Хотя лично я бы свою старуху сжег. Причем заживо. Так вот, есть еще здесь Свято-Покровский храм-часовня, колумбарий, административные постройки всякие, различные фирмы, предлагающие ритуальные товары...

— Мне сказочно повезло.

— Не то слово, - мрачно заметил собеседник.

Мы обогнули кирпичный домик и направились к сарайчику. Внутри был невообразимый бардак, стопкой лежали лопаты, валялись ведра без дна, грабли, на диване лежало двое молодых людей.

— Подъем, бездельники, - сурово скомандовал Кирилл. – Знакомимся, даем инструкции.

И быстро удалился.

Двое ребят посмотрели на меня, но подниматься не стали. Один из них, тот, что был потолще, жестом пригласил меня сесть в свободное кресло. Потом вальяжно протянул руку:

— Антон.

— Рома, - протянул руку рыжий парень.

— Ты сегодня первый день? Тебе сказали, нужно одеть, что не жалко?

Я посмотрел на свои «что не жалко» шорты и майку и кивнул.

— Хорошо живешь, - заметил Рома. – Еще десять минуток и поедем.

Поехали мы на красной копейке. Ревя мотором и пересчитывая все колдобины, она неслась мимо густых зарослей деревьев и кустарников, опутавших тысячи памятников, монолитов, крестов. Мы будто оказались в лесу, но только очень жутком.

После пятиминутной тряски по «лесу», машина выехала на открытую местность, где не было почти не единого деревца, одно только поле крестов, конца которым не было видно за горизонтом. Справа вдали виднелась тоненькая зеленая цепочка лесополосы. Мы повернули налево и через пару минут доехали до края кладбища. Я увидел тоскливое колыхание выезженной палящим солнцем соломы, кружащих в чистом небе черных воронов, и мне захотелось остаться в машине. Если бы я мог, я бы так и сделал.

— Вот видишь, там узенькие бетонные дорожки? – Антон указал мне на них. – Копаем между ними. Метки сейчас сделаю, глубину буду прослеживать пока. Делаем по пять ям на полосу. Землю ссыпаешь рядом в насыпь.

Рома достал из багажника лопаты, и мы принялись за работу.

Честно признаться, лопату я держал второй раз в жизни. Первый был у дяди на даче, когда мы выкапывали куст сирени. Но тогда обстоятельства были совершенно иными.

Теперь же я по пояс был в пыли, надо мной беспощадно палило это гадкое солнце, я обливался потом, майка липла ко спине. К тому же через пару часов работы заныли мышцы рук и коленные суставы. И это было странно, ведь раньше я мог ночи напролет разгонять всех вокруг в ночном клубе. Хотя там можно было посидеть у барной стойки, отдохнуть, выпить чего-нибудь. Было же время...

— Эй, мечтатель! – голос Ромы заставил полет моей мысли рухнуть обратно на кладбище, - не спать. В одиннадцать приедет первый постоялец.

Я откинул лопату и сел на насыпь:

— Впервые вижу такое огромное кладбище, - достал пачку сигарет из заднего кармана шорт. - Будете?

Антон отказался, зато Рома шустро вытянул одну сигарету.

— Без машины невозможно просто, - продолжил я.

— Для этого здесь ходят маршрутки. По расписанию, конечно. Я, правда, его не знаю, - он жадно затянулся. Потом выдохнул в экстазе клуб дыма и пояснил. - Я вроде как бросаю. Но привычка не девушка, ей не изменишь. Все эти никотиновые пластыри и жвачки – развод. От «некоретте» блевать охота.

Я сочувственно кивнул.

— А вы тут давно работаете?

— Я месяца три уже. Или даже четыре, - Рома кивнул на усердно чиркающего что-то в документах Антона. - А вот Антоха уже, наверное, месяцев восемь.

— Да ладно! Я думал, это временная работа.

— Так и есть. Просто платят неплохо, да и..., - Рома задумался. - Да вот, в общем-то, и все плюсы.

— А что там, где деревья?

— Это старая часть кладбища. Там хоронили раньше. Потом, кладбище закрыли. Но так как мест для захоронения в городе и без того мало, открыли снова. Теперь хоронят тут, на открытой местности. Вот такая вот каша.

Он молча докурил сигарету. Потом вдруг спросил:

— А ты вообще как здесь очутился?

— В смысле в Ростове? Я учился здесь в институте. Пока меня не отчислили.

— Слушай, печальная история. А откуда ты?

— Вообще родня живет в Шахтах. Это почти тысяча километров от Ростова. Папа там цветной металлургией занимается.

— Ого, да у тебя крутой папа.

— Да, но я сам по себе, - гордо ответил я. – Уже пару месяцев.

— В долги, наверное, влез?

— Есть немного, - гордость как ветром сдуло. – Но это же все временно.

— Да жизнь вообще штука временная, - Рома рассмеялся. – В таком месте понимаешь это еще отчетливей.

Он посмотрел на часы, было ровно одиннадцать. Через пять минут подъехал ритуальный автобус и две машины. Из них вылезли родственники, со скорбными лицами, вынесли гроб, поставили его сверху на насыпь, возле третьей ямы. Антон деловито проверил что-то по документам, переговорил с одним из родственников и махнул рукой Роме. Тот достал из машины две плотные ленты и вдел их в ручки гроба так, чтобы они концами соединяли противоположные ручки по низу гроба.

— Берись за концы ленты у узкой части гроба, - скомандовал Рома.

— У ног? – недовольно переспросил я.

— Ты что, не знаешь, что покойники не потеют? - он подмигнул и взял концы ленты у широкой части.

Мне пришлось последовать команде. Мы потянули ленты вверх и с трудом подняли гроб с насыпи. Он оказался безумно тяжелый.

Как бы аккуратно я не старался опускать гроб в яму, я все чувствовал, что лента норовит выскользнуть из рук. Особенно тяжело было держать на себе в довесок еще и оценивающие взгляды родственников. Ко всему прочему кеды, полные песка, медленно погружались в рыхлую землю, отчего труднее было удержать равновесие. Вдруг представилось, что было бы, если бы я упустил ленту. Гроб рухнул бы на дно ямы, скорее всего, даже открылся от удара, а оттуда вывалился бы покойник – бледный, мрачный, мертвый. Крики, ругань, паника.

Я сглотнул подступивший к горлу комок, и от волнения чуть было вправду не упустил концы ленты. Рома сурово фыркнул мне:

— Блин, не дергай так.

Когда гроб коснулся дна, я облегченно вздохнул и вытер выступивший ручей пота со лба.

Антон произнес несколько слов, полагающихся в данный момент. Предложил собравшимся бросить по три горсти земли, и после окончания ритуала прощания мы втроем начали засыпать гроб землей.

Я почувствовал холодок, когда представил, что бы сейчас слышал покойник, будь у него такая возможность. Глухой стук земли о крышку гроба, который становится все тише и тише. Я представил, как ему сейчас там холодно и одиноко. Еще секунду назад он был тут, рядом, а теперь нас разделяет толстый слой земли. Наверное, хорошо, что он ничего не слышит и не чувствует. Больше он никогда не увидит солнечного света.

Мои гоголевские страхи оборвал внезапно обрушившийся мне на спину деревянный крест:

— Прости, - Антон неловко поднял крест и потащил его к основанию могилы.

Пока он держал его, мы с Ромой продолжали закапывать могилу.

Когда все было окончено, я, обессилив от обрушившихся мне на голову эмоций, облокотился на лопату и с не меньшей жадностью, чем Рома, закурил.

Тем временем, собравшиеся родственники и друзья украсили могилу цветами и венками, смахнули слезы и разбрелись по машинам.

— Вперед, - скомандовал Антон, и мы сели обратно в копейку.

Когда машина пересчитала ямы и бугры еще одной проезженной дороги, и мы оказались возле новых бетонных дорожек, Рома заметил:

— Парень был крепкий, еле подняли.

Я молча согласился.

— Значит, сейчас я перезвоню, и мы продолжим, - Антон начал шарить по карманам шорт. Долго напряженно выворачивал их, а потом смачно выругался.

— Что такое?

— Я посеял телефон.

Я поначалу подумал, что телефон валяется где-то под ногами или в машине. Но решил уточнить:

— Где?

— Наверное, там, где мы были только что. Когда крест уронил. Поехали.

Мы вернулись на прежнее место. Там не было ни души. Антон одним махом, кощунственно смахнул цветы и венки, что заботливо сложили родственники и начал разгребать землю ногой.

— Все, блин, приехали. Доставайте лопаты.

— А что мы делать будем? – наивно спросил я.

— Копать, что еще.

— Посреди дня? А если кто-нибудь увидит?

— Кто увидит? Нет никого здесь. К тому же наша работа копать, а что мы копаем, это никого не касается.

Чтобы не потерять хрупкое уважение товарищей, я принялся копать вместе со всеми.

— Копайте аккуратно, не повредите телефон.

И мы копали. Как безумные копали, особенно безумным выглядело мое выражение лица. Перекошенное от волнения. Копали мы, пока лопата Ромы не наткнулась на крышку гроба. От этого глухого стука, у меня пробежали мурашки по спине.

— Упс, пардон, мосье, - произнес Рома, обращаясь к владельцу гроба.

— Мы уже до покойника дорыли, - я раздражался все больше, - телефона нет.

— Ищите, - горестно отзывался Антон, копаясь в яме. – Он должен быть здесь.

Через минуту мы нашли его. Пыльный, поцарапанный, он валялся в куче рыхлой земли. Рома скомандовал:

— Закапываем товарища по быстрому, и так времени уйму потеряли.

Я, стиснув зубы, опять взялся за лопату.

— А ты, - он обратился к Антону, - запихни телефон в трусы.

Я представлял свою работу совсем иначе. И в тот момент думал, что до вечера не сохраню свой здравый ум. Либо лопата просто-напросто прирастет к моей руке.

Но настал вечер, а я был здрав. Хоть и устал смертельно. Радовало хотя бы то, что спала жара. Солнце покатилось к горизонту. Ребята высадили меня из машины вместе с лопатами и папкой документов в старой части кладбища, в пятнадцати минутах ходьбы от ворот:

— Нам через другие ворота удобнее выезжать. Так что ты сам это отнеси, хорошо?

Я был так рад, что этот бесконечный день, наконец, закончился, что с легкостью согласился. Мы попрощались, и я медленно побрел по дороге. Я отметил, что старая часть кладбища до ужаса красива и уютна. Приятно было бы посидеть в тишине под тенью деревьев. Воронов здесь было еще больше, чем в поле. Они мрачно кружили надо мной, пока один из них не решился сделать свои грязные дела. Мне подфартило, что прицел у него был сбит и «дела» упали рядом со мной, а не на голову.

— Повезло, - раздался веселый женский голос.

На одной из изгородей сидела босоногая цыганка, лет шестандцати, и с аппетитом ела бутерброд. У ее ног лежала большая китайская клетчатая сумка, прогнувшая свои бока внутрь. Девушка улыбнулась мне:

— Ты новенький? Я тебя раньше не видела.

— Вообще-то да, - я немного засмущался, заметив вдруг, что цыганка невероятно привлекательная.

— А с кем ты работаешь? С Олегом?

— Нет, с Ромой и Антоном.

— А Олега не знаешь?

— Не довелось видеться...

— Не довелось, - хихикнула девушка. - Какой интеллигентный. Как зовут?

— Миша. А тебя? – мне не понравилось, что в разговоре она владела инициативой, но я поддался ее обаянию.

— Инга, - девушка спрыгнула с изгороди и протянула загорелую руку.

Я пожал ее руку. Мне казалось, что у всех девушек кожа рук мягкая, но, оказалось, это заблуждение. У цыганки она была грубой и шершавой.

Я решил начать разговор:

— Не кажется, что место не самое подходящее для перекуса?

— Я думаю, самое подходящее, - расхохоталась цыганка.

— И что же ты здесь делаешь?..

Начало было положено, и мы разговорились. Когда проводишь время в приятной компании, время проходит особенно быстро. Домой я вернулся когда уже стемнело. Не было сил выкинуть из головы эти карие глаза. Все же было что-то обаятельное в этих брюнетках-цыганках. Пусть раньше я увлекался только надушенными блондинками, которых в клубах как грязи. Пусть загар у них ровный, морской, не этот пачкающий, что у Инги. Пусть пахнет от них как от консультанта в парфюмерном магазине, а от цыганки кошеной травой и колбаской. Несмотря на все, Инга все же выигрывала на их фоне своей искренностью и непосредственностью.

Следующие три недели не прошли, а пролетели. От вечного солнца гуляющего над головой, я стал похож на негра. Большую часть зарплаты, которую нам выдавали каждую неделю, я тратил на бильярд и клуб, который посещал в свои выходные. Когда меня спрашивали, где я так долго пропадал, я врал, что отдыхал в Турции. Мой загар говорил сам за себя. А вот в рабочие дни, по вечерам, когда меня по обычаю высаживали в старой части кладбища, я встречался с Ингой, и мы просто гуляли. Мне даже показалось, что я счастлив. И вполне возможно, что причиной моего счастья была именно Инга. Приятная в общении, немного необразованная, темпераментная девчонка. Разница в возрасте в полдесятка лет была слишком заметна, поэтому я предпочитал не показываться на глазах у толпы и выбирал для прогулок нелюдные места. В кино я ее не водил, наверное, боялся что она меня, как бы выразиться, опозорит. Все-таки стереотип о цыганах очень весом в наше время.

Как-то днем, когда мы с ребятами валялись в пустом сарайчике на диванах, мы начали обсуждать девушек. Рома в очередной раз рассказывал с кем он познакомился в выходной:

— Я вот вчера познакомился с такой куколкой. Фигурка, личико – прелесть. Как на заказ.

— Блондиночка? – оживился Антон.

— Светло-русая, - со знанием дела откликнулся Рома.

— Мне блондиночки больше нравятся.

— Светло-русая – это и есть блондинка.

— Нет, мне нравятся как у Чейза – венецианские блондинкию.

— Это что, рыжие что ли?

— Грань между рыжей и венецианской блондинкой очень тонка, но она присутствует.

— О, вот как, - закатил глаза Рома и повернулся ко мне. – А ты что скажешь?

— Все эти градации условны. Поменять цвет волос можно за день, а вот характер... Я встретил одну темпераментную жгучую брюнетку и понял – только она.

— Ты что, влюбился?

— Ну, возможно...

Антон с любопытством поднялся с дивана:

— Подробнее, пожалуйста.

— Она цыганка...

— А, все понятно. Ты ее на кладбище встретил?

— Да. Я вообще заметил, здесь много цыган ходит, они тут тоже работают?

Рома рассмеялся:

— Что? Работают? Цыгане в жизни никогда не работали. Они здесь попрошайничают и воруют еду с могил, которую посетители приносят.

Я приподнялся с дивана:

— Как это?

— Вот так. Ты вообще представляешь, сколько всякой еды сюда приносят родственники умерших? В канун Пасхи на кладбище цыган больше чем покойников.

Я вдруг вспомнил бутерброд, который Инга ела в день нашего знакомства, и ее полупустую клетчатую сумку. Мне стало противно.

— По-моему, - подал голос Антон, - они вообще никого не стесняются, едят прямо на поминальных столиках. Если бы могли, они бы и гробы повыкапывали, расколошматили их и достали все, что туда родственники наложили. Только знают, подлюки, что их за это уже попрут отсюда.

— Да они, знаешь, по ходу и венки тут подворовывают. Я недавно видел, цыганка одна перла венок, больше ее самой. Торгашам-цветочникам перепродают.

— Не понимаю, как можно есть то, что приготовили покойнику, - я подал наконец голос.

Но Рома небрежно махнул рукой:

— Да ладно, забей. Все равно пропадет еда. Эти попрошайки хотя бы не долбят памятники. А бывают же и такие...

Я отключился от разговора. Отвернулся к маленькому окошку, через которое было видно безоблачное небо. На сердце было тяжело-тяжело. Уже не хотелось ждать вечера.

Тем не менее, он настал. Снова я очутился с лопатами на грунтовой дороге старого кладбища, встретил Ингу, там, где мы в последний раз договорились это сделать. Она, как ни в чем не бывало, улыбнулась мне. Я в ответ оскалил зубы:

— Привет, - прозвучало это очень неприветливо, пришлось исправиться, - как дела у тебя?

— Да не плохо, а что ты такой мрачный?

— Все в порядке.

— Я вижу, что не все.

Я вальяжно облокотил лопаты на изгородь, достал сигареты и закурил. Дым поднимался вверх, выписывая в воздухе неинтересные фигуры. Но я сделал вид, что дым мне стал намного интереснее девушки, и принялся наблюдать за ним. Ее терпение быстро кончилось:

— И что ты скажешь?

— Ничего.

Я молчал и смотрел на дым. А потом взглянул на нее. Взглянул с презрением. Не специально, так само получилось. Я и раньше стыдился ее, а теперь еще хуже, разочаровался.

— Я сейчас просто уйду, - Инга нахмурилась.

— Иди, я тебя не держу, - жестоко произнес я.

Девушку сильно обидели мои слова. Она топталась на месте, не зная что сказать или сделать. А потом тихо произнесла:

— Я думала, ты не такой. А вы все такие. Свое получили и бегом к следующей девке.

— Ты сама такая же, как все цыгане, гадкая воровка, - спокойно произнес я.

Она опешила от такой дерзости и бестактности. Хотя, уверен, она и слова-то такого не знала.

— Думала, я не знаю, что ты там, в сумке, таскаешь? – я решил не останавливаться на полдороги и добить девушку своими умозаключениями. – Подворовываешь у тех, кто уже ничем тебе не ответит.

— Ага, чистенький мальчик обиделся. Его обидела грязная цыганка. Простите, что не всем Бог дал богатеньких родителей и белую кожу. Береги ее, а то сдерут за твой гордый нос.

— Да ладно, - я со злостью выкинул бычок в траву. – Всегда есть выбор: работать или воровать. И цвет кожи здесь не играет никакой роли.

— Да тебе, брезгливому зажравшемуся ослу, даже не понять, как тяжело расти в большой семье. Зачем ты со мной вообще связался? Зачем у дерева зажимал, целовал, в любви признавался? Не противно было немытую цыганку целовать? Я ж тебе не ровня, ты меня в люди стыдился вывести.

В глазах был яд, причем смертельный. А потом они заблестели:

— Говорили мне, не верь этим... они не наши...

На душе у меня уже не скребли кошки. Кошки рвали мою душу в клочья. Жалость давила, но разочарование было сильнее жалости.

— Не надо больше поджидать меня по вечерам, - сурово произнес я.

Инга резко толкнула меня руками в живот и прокричала:

— И не буду!

А потом быстро убежала, скрывшись за деревьями. Я взял лопаты и побрел дальше.

На утро, конечно же, пожалел о многих словах, что сказал ей. Я был груб и невежлив. Все же она девушка. Два дня выходных не появлялся дома. Бабка моего отсутствия, похоже, даже не заметила.

Я ездил от одного друга к другому, с одной вечеринки на другую, выпил много всего, почти ничего не съел. Как только чувствовал, что начинаю трезветь – выпивал еще чего-нибудь, без разбору. Когда вернулся домой – уснул почти на сутки.

С утра на кладбище я прощался с жизнью. Пил минералку и прощался. Умирая лежа на заднем сидении машины, я завещал единственное, что было у меня - мои сигареты, Роме. Место для умирания я подобрал подходящее, и потому не сильно расстраивался. Рома завещание не принял, посоветовал только отлежаться дома. И я пошел домой, изучать скучный потолок своей комнаты.

Так я зализал свою любовную рану.

В августе начались дожди. Они шли каждый день. Небо затягивалось тучами, серело, хмурилось, скалилось молниями. Посетителей стало очень мало, потому что почва не успевала просыхать и превратилась в грязное месиво. Ходить по ней - сущее наказание. Ездить тоже. Наша машина часто застревала, так что приходилось выталкивать ее. Сами мы были грязные, чтобы хоть как-то спасти сиденья машины, мы застелили их целлофаном.

Копать стало гораздо утомительнее. Иногда приходилось делать это под аккомпанемент раскатного грома. Надбавки к зарплате, которые нам предложили за работу в дождливую неделю, оказались настолько смешными, что смеяться хотелось до слез. Тем не менее, я работал.

Как-то ночью прошла просто чудовищная гроза. От раската грома дребезжали стекла. Ветер гонял фанерную крышу старого бабушкиного домика так, словно задумал содрать ее и унести с собой. Я не мог заснуть полночи, но, что самое удивительное, сама бабулька ничего даже не заметила.

Утром, сразу после грозы, мы хоронили какого-то очень важного мужчину. Собралось около десятка шикарных иномарок, из которых повалили как на бал костюмированные гости – все в пиджаках, галстуках, дамы в шляпках и с маленькими сумочками. Одна молодая девушка сразу привлекла мое внимание. На ней было коротенькое черное платьице и черные замшевые туфельки на высоком каблуке. Она передвигалась как утка по травке, стараясь не запачкать свои туфельки, и когда добралась до бетонной дорожки, гордо встала на нее как на подиум и поправила свои роскошные темные волосы.

Я по привычке взялся за ленты у ног непотеющего покойника, а Рома с Антоном у его головы. Такого тяжелого гроба мы не поднимали еще ни разу. Земля была особенно скользкой, несколько раз я чуть было не упал, ленты, как всегда, норовили выскользнуть, но теперь я действительно боялся, что это случится, потому что руки были мокрыми от дождя.

Мы с трудом опустили гроб на дно ямы. Антон пригласил гостей кинуть по три горсти земли. Я не сомневался, что желающих пачкать аристократические ручки будет немного. Но ошибся. Присутствующие обступили насыпь с землей плотным полукругом, и девушка в туфельках, которая очень спешила скорее покончить с этим делом, не могла подступиться. Тогда она обошла насыпь и вплотную приблизилась к яме с той стороны, где обычно мы вкапываем крест.

Я отвернулся было на секунду, чтобы взять лопату, но услышал вскрик, грузный шмяк о землю и крепкую ругань Ромы. Обернувшись, я не поверил глазам: девушка в замшевых туфельках визжала, распластавшись на крышке гроба прямо в яме. Началась всеобщая суета, растерянные мужчины окружили яму и начали тянуть руки девушке, но та не шелохнулась. Рома растолкал толпу и спрыгнул в яму. Он помог девушке встать и крикнул мне:

— Миш, помоги ей!

Я протянул руку, за которую она вцепилась и начала карабкаться ногами вверх, не обращая внимания на драгоценные туфли, но стена ямы осыпалась под ее яростными движениями. Рома решил подталкивать ее снизу, но девица оказалась не только неуклюжей, но и бестолковой. Она рыдала, беспомощно дергая ногами, когда Рома, сдерживая злобу, пихал ее под зад наверх. Все было бы проще, если бы его ноги не скользили по крышке гроба, и он не рисковал шлепнуться вместе с задом девушки на дно.

Один из мужчин, наблюдающих со стороны, подал голос:

— Аккуратно, не поцарапайте гроб, он стоит три тысячи долларов.

— Оленька, - командовала толстая дама, - протопчи ножками в стенке лесенку...

Наконец Роме удалось вытолкнуть девушку так, чтобы она вылезла из ямы по пояс. Бедная, заплаканная девчонка закинула ногу на землю и подтянулась с моей помощью. От этих манипуляций у нее откровенно задралась юбка. Обессиленная от страха, она встала, пардон, в позе рака, освещая пасмурный день веселыми розовыми трусиками.

Я помог вылезти Роме. Он не скупился на выражения.

— Чертова дура! Как можно быть такой дурой?

— Она просто очень сильно испугалась, - нашел оправдание я.

— Она просто дура!

Рома отряхнулся и проследил, как девушку уводят в машину. Мы с Антоном закончили ритуал сами, сдерживая улыбки.

После этого случая, все работники кладбища смаковали подробности происшедшего как только позволяло им их воображение. Они приписывали истории даже некоторые подробности, которых вовсе не было. Особенно спорно обсуждался цвет трусов девушки и их фасон. В общем-то, в мужском коллективе именно эти детали истории были самыми значимыми.

— Вот что удивительно, редко удается обойтись без приключения, - заметил как-то Рома, валяясь в излюбленной позе на диванчике в сарае. – Это место просто кладезь небылиц.  Взять хотя бы ту мадаму с собачкой, две недели назад. Тоже придумала придти на похороны с собачкой. Да еще и выпустить ее попрощаться с «папочкой». Эта тварь обгадила всю могилу. Вот мне интересно, как они думают, хорошо теперь покойничку там, в собачьих какашках спать?

— Просто никакого уважения к ритуалу похорон уже не осталось, - заметил Антон. – Для многих это просто способ избавления от тела, которое в скором времени начнет гнить и вонять.

— Мне кажется, я сам стал немного циничнее за время работы здесь. Хотя моя мама была уверена, что я стану уважительнее относиться к культу смерти, после того как сам погружусь в атмосферу работников кладбища.

— Жестоко она ошибалась, - отметил я. – Чем дольше здесь работаешь, тем меньше остается трепета к каждому ритуалу. Особенно закапыванию.

Мы замолчали.

— Я через год уже диплом получаю, – мечтательно произнес Рома. – Осталось еще чуть-чуть и прощай эта затхлая дыра. Вот честно, жалеть что ушел отсюда не буду. Как только диплом на руки получу, сразу сделаю ручкой Кирюхе.

— А я уже вчера заявление подал, - как бы невзначай сказал Антон.

— Как? – Рома, да и я тоже, были крайне удивлены.

— Вот так. Я Алисе сделал предложение. Она согласилась. Весной поженимся. Так что надо бросать эту затянувшуюся подработку и искать что-то по специальности. Чтобы было куда расти.

— Это правильно, - печально заметил я.

Печально, потому что понял, что меня это все не касается и не коснется.

У меня нет диплома, я нигде не учусь, ни с кем не встречаюсь. Фактически, у меня нет будущего. Я, в отличие от своих коллег, буду копать, пока не надоест, а когда надоест, пойду заниматься чем-то другим, таким же бесперспективным. Все также буду жить в съемной комнатке, таскать у хозяйки дома шоколадные конфеты из вазы и мечтать о собственной мечте, далекой как солнце. Только лишь мечтать. Я спускаю все деньги на развлечение. Я не способен отказаться от клубов и выпивки, я не могу сказать себе стоп, даже когда тянусь за сигаретой.

И, похоже, я никому не нужен.

Завтра выходной и опять запустится карусель: придти, выпить, опьянеть, уснуть. Может пора сделать третий шаг в жизни?

На следующей день я отключил телефон, чтобы мои знакомые не соблазняли меня пойти куда-нибудь. Порывов включить его обратно было много, но всех их я пресек. Долго сидел в комнате, думал – занятие для меня новое. Думал об одиночестве. Потом с удивлением заметил, что старушки нет дома, и вышел в большую комнату, где стоял ее старенький телевизор. Посмотрел какой-то романтический фильм.

А потом взял все свои деньги и поехал в «Катюшу». Долго ходил между полками с игрушками, выбирал, сравнивал, а потом купил самого большого и красивого медведя на все деньги, что у меня были. Я вернулся на кладбище и долго бродил, в поисках Инги.

Прохожие с любопытством на меня смотрели. Ведь не каждый день увидишь парня в обнимку с большим плющевым медведем, бродящего по кладбищу. А я искал ее, зная, что все будет как в том кино, я обязательно ее встречу и раздастся медленная слезливая музыка. Финальный поцелуй затянется на несколько минут, камера снимет его со всех ракурсов и пойдут титры.

Когда солнце уже начало крениться к горизонту, а музыки все не было, я начал терять надежду. Я встал возле изгороди на том месте, где встретил Ингу. Долго стоял и ждал. Прошли полчаса, которые показались мне вечностью. А потом прошли еще бесконечные десять минут.

Пошел дождь. Я достал сигарету и попытался прикурить, но дождевые капли выбивали из рук промокшую трубочку с табаком. Потом из-за угла появилась девушка. Мокрые черные волосы, блестящая длинная юбка, играющая улыбка. Она не видела меня, а когда заметила, было уже поздно уходить. Она попыталась пройти мимо, но я успел ухватить ее за локоть.

— Пусти, - тихо произнесла девушка. По ее тону можно было сказать, что она просит об обратном.

— Постой. Мне надо с тобой поговорить.

— Не о чем говорить.

Я притянул ее ближе и посмотрел в глаза:

— Если ты действительно испытываешь чувства ко мне, ты не уйдешь. Если скажешь, что я тебе абсолютно безразличен – я отпущу.

Инга смотрела на меня снизу вверх, хлопая склееными от дождя ресницами:

— Чего тебе нужно?

— Мне ты нужна. Я хочу быть с тобой. Я не знаю, что это: любовь или просто привязанность, но я тебя ни за что не отпущу.

Девушка попыталась вырваться, но я крепко прижал ее к себе. Сопротивляться не было желания. Мы обнялись и слились в поцелуе. Заиграла музыка, камера объехала нас со всех сторон, и небо рассеялось, прогоняя дождь. Лучи солнца упали на нас, приласкав своим объятием.

Жаль, что все это произошло только в моей голове. Открыв глаза, я снова оказался один, под темным злым небом и безжалостным проливным дождем. Так красиво бывает только в кино. В жизни ты всего лишь олух с плюшевым медведем на кладбище. И чем я лучше Инги? Мы сами раскапываем могилы в поисках телефона, мы выпиваем на рабочем месте и потом зарываем крест вверх ногами, мы берем деньги с родственников за то, что должны делать бесплатно. Хочешь жить - умей вертеться. Просто каждый вертится по-своему. Возможно, я упустил свою судьбу.

Вместе с медведем мы быстро ушли домой.

Дома с утра не было воды, а старуха запрещала ходить по большому в унитаз, когда его нечем промыть. Я вышел на задний двор, где стоял уличный туалет. Дверь была закрыта изнутри на засов. Но свет в туалете не горел, отчего я решил, что дверь каким-то немыслимым образом закрылась от ветра. Начал дергать за ручку. Потрескавшаяся дверь скрипела в такт раскатам грома, от шума дождя я не мог понять, есть ли кто-то там внутри или нет. Но так как никто не подал голоса, когда я ломился внутрь, решил, что туалет пуст и попытался взломать дверь. Дверь поддалась моим богатырским дерганьям за ручку, и засов отвалился, звякнув о землю. Передо мной предстала старуха. С задранным халатом она сидела на дырке туалета, а ее обмякшее тело бессильно оперлось о стенку. Скорая увезла ее тело уже холодным.

В сентябре Кирилл уже продал бабкин дом. Мне пришлось переехать.

Кое-чему самостоятельная жизнь меня все-таки научила. Я решил поступить в институт в следующем году. Это для начала. По-моему, главное иметь цель и идти к ней. Следующим шагом будет найти себе скромную домашнюю девушку. Но это тоже в следующем году. В октябре я увольняюсь и ухожу в армию. Там у меня будет очень много времени, чтобы построить планы.